Имя Николая Гусарова, скорее всего, вам ничего не скажет: он возглавлял БССР в 1947—1950 годах, но не оставил особого следа в памяти беларусов. А вот его сын Владимир Гусаров стал антисоветским диссидентом, написал книгу «Мой папа убил Михоэлса» (речь о знаменитом еврейском актере и режиссере, убитом в Минске в те годы), прошел принудительное лечение в психиатрических больницах и тюрьму. Судьба семьи сложилась очень нестандартно для первого лица советской республики — рассказываем об этом.
Хотел стать авиаконструктором
Будущий глава БССР родился в 1905 году на территории нынешней Волгоградской области России в семье ремесленника-жестянщика, но никогда не видел отца: он умер вскоре после рождения Николая. Похоронив мужа, мать отправилась паломницей по «святым местам» в Палестину, оставив ребенка на деда — гробовщика и пьяницу. Но через восемь месяцев вернулась и взялась за работу и воспитание ребенка.
«Старуха она была бойкая и за ребятами, которые меня обижали, гонялась бегом. Говорят, отца она в детстве крепко лупила, даже язык иголкой накалывала за то, что матерился», — вспоминал ее внук Владимир. Женщина, окончившая три класса церковно-приходской школы, трудилась там же уборщицей, а бывало, и заменяла брата-учителя, когда тот уходил в запой. Вдобавок она помогала свекру: красила гробы, снимала мерки с покойников и сочиняла эпитафии — надмогильные надписи.
В 1915-м Николай Гусаров окончил трехлетнюю школу и пошел в высшее начальное училище. Но бросил через год, так как денег на оплату учебы не было. В то же время подросток работал по хозяйству, на складе торговой фирмы и в магазине местного купца «мальчиком на побегушках».
В советских биографиях неизменно отмечалось, что будущий чиновник батрачил. «Я спрашивал у бабушки, какая нужда заставляла отца батрачить, но бабка, до сих пор не освоившая законов классовой борьбы, всякий раз с недоумением отвечала: „Что ж ему было — по улицам гойкать?“ Мальчиком папа умел и напоить лошадь, и запрячь, и гусей пас, и, не будучи осведомлен в вопросах угнетения трудящихся, часто сам вызывался что-то сделать. Вначале жил у кума на харчах, стал постарше — и пахал, и боронил, и в девять [лет] в кузнице работал, и хоть порой тяжело было, но — во все времена подростки хотят быть как взрослые, а других взрослых, кроме крестьян и ремесленников, видеть ему не приходилось. <…> Иногда трудился за одни харчи, иногда пудик муки получит», — вспоминал его сын.
Революция 1917 года и последовавший приход к власти большевиков создали для Гусарова социальный лифт, которым тот воспользовался. Едва повзрослев, парень пошел на работу рассыльным в уездный исполком и стал делать карьеру. За дальнейшую жизнь он сменит столько должностей, что их список в энциклопедическом справочнике займет более страницы. В молодости Гусаров служил в уголовном розыске, работал в местной газете, в комсомоле, служил в армии в пограничных войсках ОГПУ, два года учился на самолетостроительном факультете в Московском авиационном институте (мечтал стать авиаконструктором). Но посреди учебы его решили отправить в казахстанский совхоз начальником политического отдела.
На время работы в комсомоле пришлось рождение сына Владимира в 1925 году. Родители мотались по стране и то возили его с собой, то оставляли у бабушки или тети. Когда мальчику было пять, он вместе с мамой переехал в Москву.
Большой начальник
Семья воссоединилась в марте 1937 года, когда Гусарова-старшего вернули на учебу в авиационный институт. А уже в сентябре он стал секретарем партийного комитета учебного заведения. Это означало неизбежную причастность к процессу репрессий (в то время все парткомы усиленно обличали «врагов народа», что приводило к арестам). Но это был шанс на карьеру, и Гусаров воспользовался им по полной. И преуспел. В марте 1938 года его взяли в аппарат Центрального комитета партии, а месяц спустя направили в Свердловск (теперь Екатеринбург) третьим секретарем обкома партии.
Владимир вспоминал, как его привезли на чиновничью дачу: «Рябая официантка Юля принесла на подносе в трех супницах три разных супа — на выбор. Бабка в Москве всегда спрашивала меня: „Что ты будешь есть?“ <…> Выяснялось, что имеется каша (или картошка), но всегда что-нибудь одно, никаких разносолов, так что сам вопрос <…> оказывался чисто риторическим. А тут — три первых! Что я выбрал, не помню, но так громко выразил свое изумление, что Юля снисходительно улыбнулась. Со вторым блюдом повторилось то же самое».
Таким образом, Николай Гусаров, имея лишь начальное образование, всего за год превратился из студента в важного чиновника. И взлет только начинался. В октябре того же 1938-го из состава Свердловской области выделили Пермскую, а ее руководителем — первым секретарем обкома партии — назначили Гусарова. В этом статусе, в тылу, он проработал всю Вторую мировую войну. Наверху чиновника ценили и то и дело награждали за выполнение заданий по производству боеприпасов, артиллерийского вооружения, моторов (топливную аппаратуру для боевых самолетов в СССР делали только здесь) и т. д.
В то же время сын чиновника недоумевал: «В Перми я получил возможность чаще видеть своего могущественного папу, и медленно-медленно в душу мою стало закрадываться сомнение: чем же он так замечателен, отчего подчиненные так восторгаются им? Дома восторгаться было вроде бы нечем: отец часто пил, в нетрезвом виде подолгу гонялся за кошкой, требуя, чтобы ее положили ему в постель, что бесило маму, и издавал непристойные звуки». В другом фрагменте мемуаров он называл отца «рубахой-парнем, душой общества, заводилой, хвастуном и фантазером».
Впрочем, сам Владимир в молодости охотно пользовался преимуществами жизни «золотой молодежи», которые обеспечивал ему высокий статус отца. Например, не стесняясь носил кожаное американское пальто. «Бедность других студентов меня не трогала, а если случалось ловить на себе косые взгляды, так я относил это за счет собственной экстравагантности и вызывающих манер моей [тогдашней] бесшабашной возлюбленной», — вспоминал Гусаров-младший. А вот очень показательный эпизод: «Однажды в трамвае меня толкнула кондукторша, я, не задумываясь, ответил ей тем же, трамвай остановили, подошел милиционер, я спокойно отдал ему паспорт и удалился. „Остановись, хуже будет!“ — кричал он мне вслед, но я, разумеется, даже не оглянулся. Назавтра я зашел в областное управление милиции к [одному из руководителей] Скрипнику, поиграл с ним в бильярд и, между прочим, забрал свой паспорт. Никто и словом не обмолвился о злополучном трамвае. Мне все было дозволено: я ругался с высшими чинами милиции, обзывал их сыщиками, и всегда безнаказанно».
А служебный рост Гусарова-старшего все продолжался. В апреле 1946-го его забрали в Москву и поставили на высокую аппаратную должность — инспектором Управления по проверке партийных органов в Центральном комитете партии. С ним переехала и семья. Но вскоре Николай с супругой разошелся. Сын, уже взрослый, сначала остался жить с матерью, а затем создал свою семью.
На одном из совещаний Гусаров-инспектор поссорился с Никитой Хрущевым (будущий глава СССР тогда был первым секретарем украинской компартии). «Никита спросил отца, для чего у него голова, но отец недаром занимал свой высокий пост, он не растерялся и тут же парировал: „Не для шляпы!“ Хрущев обозвал папу тыловой крысой, но после совещания цекисты потихоньку подходили к отцу, жали руку и говорили, что лет пятнадцать такого не было», — вспоминал его сын. Но позже этот конфликт здорово помешал Николаю.
В следующий раз Гусаров, поверив в свои силы, решил раскритиковать за «непартийное поведение» главу азербайджанской компартии Мир Джафара Аббас оглы Багирова. Однако повторить успех не получилось. «Тот просто подошел к вертушке (аппарату для закрытой партийной телефонной связи. — Прим. ред.), снял трубку и сказал Сталину: „Слушай, Иосиф, убери ты от меня этого дурака!“ Убрать папу не убрали, но поставили на место. Он и вообразить себе не мог, что существует кто-то, кто смеет называть Сталина на „ты“. После такого потрясения отец напился на даче, швырял пустые бутылки на клумбу под окном и в отчаянии повторял одно и то же слово на букву „г“», — вспоминал Владимир.
Тем не менее это не помешало Гусарову получить новое назначение.
(Не) убил Михоэлса?
В марте 1947-го Гусарова сделали первым секретарем компартии Беларуси. В Минск он уехал с новой спутницей — балериной эвакуированного в Пермь Кировского театра оперы и балета (теперь это Мариинский театр). Чиновник сразу допустил ошибку: еще не успев выехать из Москвы, пригласил на пост министра госбезопасности БССР генерала Николая Сазыкина. Однако этот пост тогда занимал — и вовсе не собирался покидать — всемогущий Лаврентий Цанава, давний знакомый и протеже Лаврентия Берии, ближайшего соратника Сталина. Сазыкина не утвердили, а Гусаров лишь настроил Цанаву против себя.
Менее чем через год, когда Гусаров едва успел освоиться в Минске, Цанава сыграл важнейшую роль в убийстве знаменитого еврейского актера и режиссера Соломона Михоэлса.
Соломон Михоэлс был театральным актером, драматургом и режиссером, народным артистом СССР. Его знали как на родине, так и за рубежом как председателя Еврейского антифашистского комитета. В годы войны он и его коллеги по ЕАК выезжали за границу и устанавливали полезные для страны связи, важные для борьбы против Германии. После победы ЕАК документировал события Холокоста в СССР. И вот тут деятельность Михоэлса перестала нравиться властям, так как они не признавали целенаправленного геноцида евреев на советской территории (так были «забыты» и жертвы Бабьего Яра в Киеве). Вскоре после войны почти неприкрытый антисемитизм стал государственной политикой.
Тем временем западные СМИ стали писать об ухудшении здоровья Сталина. Тот хотел найти виновных. Спецслужбы сфабриковали заговор и обвинили Михоэлса в передаче информации о состоянии здоровья вождя за границу. В декабре 1947-го Сталин решил ликвидировать неугодного деятеля. Публичный судебный процесс над известным евреем наверняка бы вызвал международный резонанс. Поэтому решили инсценировать его случайную гибель.
В Москве это было сложно сделать без свидетелей, поэтому операцию решили проводить в Минске, куда режиссер собирался на смотр спектаклей, выдвинутых на Сталинскую премию. В январе 1948 года Михоэлса заманили на дачу к Цанаве и убили, а затем раздавили машиной и бросили на улице в Минске, имитируя несчастный случай. Лишь после смерти Сталина исполнителей убийства привлекли к ответственности. Цанава умер в тюрьме.
Случившееся произвело сильное впечатление на Владимира Гусарова (ему в ту пору было 23 года).
«Именно в годы правления моего отца в Минске был убит Михоэлс. Подробности этого убийства мне неизвестны. Вполне возможно, что его убил не папа, а министр МГБ Цанава, <…> а может, и еще кто, но дело не меняется от этого. Сам я в Беларуси никогда не бывал, мы уже не жили с отцом, но и я причастен», — отмечал Гусаров-младший спустя десятилетия в своей книге мемуаров, вышедшей в 1978-м в немецком Франкфурте-на-Майне. Именно потому он дал этой книге громкое название: «Мой папа убил Михоэлса», которое привлекло к воспоминаниям немало внимания. Позже, после смерти отца, Владимир сожалел о такой формулировке.
Никаких сведений о причастности Гусарова-старшего к этому убийству действительно не имеется — или, по крайней мере, они не известны.
Глава БССР и борец с коровами
Впрочем, на совести чиновника и без того было много грехов, связанных с реализацией сталинской политики, в том числе антиеврейской. Так, он активно выступал против «космополитов». Так называемая борьба с космополитизмом в СССР в 1948—1953 годах была, по сути, масштабной антисемитской кампанией, маскировавшейся под борьбу с «низкопоклонством перед Западом». Фраза «безродный космополит» стала эвфемизмом для обозначения еврея-интеллигента, которого обвиняли в отсутствии патриотизма и связях с западной культурой. Это привело к увольнениям, арестам, закрытию еврейских учреждений.
Такая позиция первого лица республики стала началом травли интеллигенции и в Беларуси. Например, ее объектом стал главный режиссер Купаловского театра Лев Литвинов, поставивший знаменитую «Павлинку» (его спектакль до сих пор идет на той же сцене). Ученого Антона Жебрака сняли с поста президента Академии наук БССР за публикацию в американском журнале статьи с констатацией недостатков советской биологической науки.
Однако в то же время дела у Гусарова шли не так уж гладко. Сразу по приезде в Беларусь он столкнулся со своим предшественником на посту главы компартии — Пантелеймоном Пономаренко, которого, вопреки обыкновению, еще на год оставили в Минске на посту главы правительства. Пономаренко в годы войны возглавлял Центральный штаб партизанского движения, был на хорошем счету у Сталина и был вовсе не рад тому, что его должность занял другой. Поэтому в своих воспоминаниях он не жалел критики в адрес Гусарова.
Так, утверждал Пономаренко, Гусаров был недоволен обилием бывших партизан и подпольщиков на должностях в партийных органах Беларуси. «Помнится, было решено заменить секретаря Минского обкома партии. После бурного обсуждения на бюро ЦК на этот пост рекомендовался хорошо подготовленный работник. Был созван пленум Минского обкома. Было объяснено членам пленума, почему производится такая замена. В общем, вопрос был ясным, и возражений не предвиделось. Но Гусаров сказал в докладе примерно следующее: „Как в Беларуси после освобождения образовались органы партии и власти? Взяли по Ваньке из партизанского отряда — вот и все“. Это было неслыханное оскорбление кадров и вульгаризация кадровой политики ЦК КП(б)Б. Члены пленума с величайшим негодованием выслушали это заявление. [Но] исход был предрешен. Пленум проголосовал против утверждения нового секретаря, хотя это был достойный товарищ», — вспоминал Пономаренко.
Критиковал он и неумение своего преемника говорить. «Гусаров мог произнести любую умную речь, даже привести поговорки, исторические факты и т. п., если они заранее кем-либо написаны. В основном же содержание его речей было примитивно, неглубоко и малограмотно». Чиновник действительно не сам писал себе выступления и даже вызвал для этого из Перми в Минск своего помощника. Впрочем, услугами спичрайтеров пользовались почти все чиновники такого ранга.
Недовольство многих вызывали и решения Гусарова. Так, в первый приезд в Витебск он потребовал от всех секретарей райкомов партии и председателей райисполкомов, которые имеют коров, побыстрее сдать их в колхозы или заготовительные конторы, пригрозив увольнением. «Болезненное восприятие такой директивы <…> понять было нетрудно. В костлявых тисках послевоенной разрухи, нехватки продовольствия собственная буренка и кабанчик были, пожалуй, основными кормильцами», — вспоминал журналист Александр Симуров.
Тем временем Гусаров свои идеи по борьбе с коровами оформил в докладную записку и отправил в Москву. Неожиданно для него приехавшие оттуда инспекторы не поддержали главу БССР. Почувствовав, что кресло под недругом зашаталось, Лаврентий Цанава написал записку на имя министра госбезопасности СССР Виктора Абакумова и сигнализировал о «крупных недостатках в развитии сельского хозяйства в БССР».
Абакумов передал эту записку Сталину. Тот решил наконец снять своего протеже и отправил в Беларусь Пономаренко искать промахи Гусарова. Разумеется, они нашлись, и главу республики сняли с должности. Формулировка звучала так: «Игнорировал коллегиальность руководства <…> самолично изменял решения бюро ЦК <…> неправильно относился к критике недостатков <…> не работал с партийным активом <…> не информировал правдиво ЦК ВКП(б) (Всесоюзную коммунистическую партию (большевиков)) о состоянии дел в республике».
Владимир Гусаров так вспоминал состояние своего отца после этого: «Он потерянно бродил по квартире, пил валерианку и жаловался на несправедливость: „Один министр сказал, будто я критику зажимал, а сам как есть первый подхалим, вечно телеграммы слал. Я у него корову конфисковал, он на рынке молоком торговал, вот и весь зажим“».
Сбитый летчик
После этого Гусарова понизили, вернув на ту же должность инспектора в московский партийный аппарат, которую он занимал до назначения в Минск. Тем не менее это было все еще очень высокое положение. Неожиданно удар по его карьере нанес сын, к тому времени совсем разочаровавшийся в советской системе.
«Недовольство накапливалось, видимо, годами. <…> Постепенно пришел к мысли, что идеалы, о которых столько говорит мой папа, никак не воплощены в жизни, — вспоминал Гусаров-младший. — Окружающей жизни я не знал, нищеты не видел. А потом, во время практики, уже в ГИТИСе (Владимир был актером по профессии. — Прим. ред.), увидел, насколько люди запуганы, замордованы. Стресс произошел, когда я год отработал в театре, даже сыграл… Ленина — в спектакле «Семья». Благодаря роли Володи Ульянова я <…> увидел кричащую разницу между нашей жизнью и идеалами».
В 1952 году 27-летний Владимир с женой и друзьями отправился в московский ресторан, выпил и стал петь по-немецки «Интернационал». Когда одна гостья упрекнула его за произношение, он громко заявил: «Не вам, сталинским выб***кам, учить меня, как петь „Интернационал“!» Присутствующие вызвали милицию, мужчину задержали. Но когда силовики спросили, что тот сказал, никто не захотел повторить его «антисоветскую» реплику вслух. Если бы промолчал и сам Владимир, все бы обошлось. Но он, настроенный довольно радикально, не сдержался, повторил свои слова — и отправился за решетку.
Его отец по-прежнему был высоким чиновником, поэтому вскоре Владимира отправили в спецотделение института судебной психиатрии имени Сербского. «С родителями моими неизвестно что будет — могут исключить из партии, выгнать с работы, даже посадить. Но если меня признают сумасшедшим, их оставят в покое. Это мне объяснили четко», — вспоминал он. Владимира несколько раз переводили из одного места заключения в другое, среди них были как психиатрические учреждения, так и тюрьмы (например, Бутырка).
Тем временем после смерти Сталина в карьере старшего Гусарова случился последний взлет: в ноябре 1953-го он в качестве первого секретаря обкома возглавил Тульскую область России. Это позволило ему вытянуть на свободу сына, которого так и не осудили.
Однако на новой должности Гусаров продержался недолго — боком вышел давний конфликт с Хрущевым. В ноябре 1955 года новый глава СССР проезжал мимо Тулы. Глава обкома, как и полагалось, встретил его на перроне. Хрущев, увидев его, картинно изумился: «А ты что тут делаешь?» — и после этого Гусарова сняли с должности. Впрочем, для увольнения были и конкретные причины — просчеты в области сельского хозяйства, за что Николая критиковали еще на Урале и в БССР.
50-летнего чиновника резко понизили, назначив на мелкий пост замминистра местной промышленности РСФСР по кадрам. В следующем году состоялся переломный ХХ съезд партии, на котором Хрущев осудил «культ личности» Сталина. Но Гусаров новую линию партии не принял. «Не думаю, чтобы от этих разоблачений на столе у рабочего появилось лишних полкило масла», — заявил он сыну.
В 1959-м его сняли и с поста замминистра. Следующие десять лет Гусаров работал в аппарате Совета министров РСФСР на второстепенных должностях. Тем не менее даже они давали полный материальный комфорт. «Отцу до сих пор при любом недомогании выделяют отдельную палату в „Кремлевке“», — вспоминал сын. Далеко не все больные тогда вообще могли попасть на лечение — для контраста Владимир приводил пример с собственной матерью, у которой была онкология. Класть раковых пациентов в больницу, по словам мужчины, не хотели — приходилось идти на ухищрения: «Врач из поликлиники проинструктировал маму, как симулировать приступ аппендицита. <…> Раковая опухоль при пальпации не болит, но мама должна была вскрикивать. Комедия эта повторялась дважды — дома, а потом в приемном покое».
И все же новое положение Николая Гусарова резко контрастировало с его былым влиянием. Он оказался единственным из послевоенных руководителей БССР, который столкнулся с такой опалой. Только в Перми его продолжали почитать за небожителя и приглашали на все важные мероприятия, где он неизменно сидел в президиуме. В 1971 году чиновника отправили на пенсию.
Гусаров остался при прежних взглядах и до конца жизни продолжал восхищаться Сталиным, по чьей вине погибли миллионы людей. «Можно было Сталину правду говорить, можно! Бывало, в штаны наложишь — а все как на духу!» — повторял он. Умер Николай в 1985-м в возрасте 79 лет.
Владимир же стал ярым диссидентом. Он общался с Александром Солженицыным, задерживался за самиздат (распространение нелегальной в СССР литературы). Его чуть ли не каждый год принудительно отправляли в психиатрическую больницу. Однако благодаря статусу отца с ним обращались относительно мягко, что и позволило написать прямо в стенах этих заведений ту самую книгу, которая позже ушла с дипломатической почтой на Запад. С началом горбачевской перестройки «госпитализации» прекратились.
Владимир прожил 70 лет и умер в 1996-м, на десятилетие позже отца, о котором в книге воспоминаний отзывался так: «Мой отец ничем не хуже и не лучше тех, кто сейчас помахивает ручкой с мавзолея, или составляет „среднее звено“, или уже разводит розы и пишет мемуары, или сам попал под колеса победоносного локомотива истории».
Читайте также
